1942 год. Село Александровка, районный центр Ростовской области, захвачено немецкими войсками. На протяжении шести месяцев оккупации здесь происходят массовые расстрелы мирных жителей. Среди погибших – евреи-беженцы, эвакуированные из западных республик СССР годом ранее.
В памяти местных жителей остался образ молодой женщины по имени Белла. Её вспоминает Нина Яковлевна Павленко, чей рассказ лёг в основу проекта.
В памяти местных жителей остался образ молодой женщины по имени Белла. Её вспоминает Нина Яковлевна Павленко, чей рассказ лёг в основу проекта.
«БЕЛЛА ЗОВУТ ЕЁ»
Из видеоинтервью Нины Яковлевны Павленко. Записала Татьяна Стаценко
– Бабушка, помнишь, ты рассказывала, как евреев расстреливали?
– Когда мы работали, евреев сюда прислали. Беженцы были. Ну, хорошие такие, есть трудолюбивые, а есть… Ну, мы ж не понимали, дети, – это нам рассказывали, кто с ними работал. Не понимают. Плуги ему сказали запрягай, а он не умеет: ни быка запрягать, ни лошадей. Взял лемехи, они ж должны сухие быть, а он их маслом помазал.
Там была одна женщина, красивая такая, ну, лет двадцать два, двадцать пять, может быть. И она была беременная. Белла зовут её.
Были по бригадам, по всем трём бригадам их помногу было. А потом – утром... Не помню, почему мы дома ночевали. Шура, сестра у меня старшенькая, была, и я. Мама наша пришла и говорит: «Подымитесь, подымитесь, послушайте, как евреев расстреливают».
Там скотомогильная яма была. В тридцать третьем, кажется, году там лошадей, больных лошадей убивали и в ту яму кидали. Яма ничем не закрыта. Большая, наверное, метра на четыре-пять, вот такая, и очень глубокая.
Мама говорит: «Слушайте, слушайте». Тихо-тихо, а потом как начнёт – пулемёт: та-та-та-та-та-та-та-та-та-та!
Крика не было, а стоны были, стонали они. А оно тихо-тихо ещё, часа в три ночи только стало виднеть. И мы слушаем. Не крик, а стон был. А оно и не так далеко, с километр, наверное, нет, меньше, меньше там скотомогильник был. Слышно было.
А потом же поехали утром на работу, приезжаем – ни одного еврея нету. И той Беллы нету. Мы так все за нею жалели, а ей вот-вот рожать. Бедная Белла, и её нету.
И плакали, взрослые плакали. …Ни одного еврея, в каждой бригаде приехали – и пустота.
– Бабушка, помнишь, ты рассказывала, как евреев расстреливали?
– Когда мы работали, евреев сюда прислали. Беженцы были. Ну, хорошие такие, есть трудолюбивые, а есть… Ну, мы ж не понимали, дети, – это нам рассказывали, кто с ними работал. Не понимают. Плуги ему сказали запрягай, а он не умеет: ни быка запрягать, ни лошадей. Взял лемехи, они ж должны сухие быть, а он их маслом помазал.
Там была одна женщина, красивая такая, ну, лет двадцать два, двадцать пять, может быть. И она была беременная. Белла зовут её.
Были по бригадам, по всем трём бригадам их помногу было. А потом – утром... Не помню, почему мы дома ночевали. Шура, сестра у меня старшенькая, была, и я. Мама наша пришла и говорит: «Подымитесь, подымитесь, послушайте, как евреев расстреливают».
Там скотомогильная яма была. В тридцать третьем, кажется, году там лошадей, больных лошадей убивали и в ту яму кидали. Яма ничем не закрыта. Большая, наверное, метра на четыре-пять, вот такая, и очень глубокая.
Мама говорит: «Слушайте, слушайте». Тихо-тихо, а потом как начнёт – пулемёт: та-та-та-та-та-та-та-та-та-та!
Крика не было, а стоны были, стонали они. А оно тихо-тихо ещё, часа в три ночи только стало виднеть. И мы слушаем. Не крик, а стон был. А оно и не так далеко, с километр, наверное, нет, меньше, меньше там скотомогильник был. Слышно было.
А потом же поехали утром на работу, приезжаем – ни одного еврея нету. И той Беллы нету. Мы так все за нею жалели, а ей вот-вот рожать. Бедная Белла, и её нету.
И плакали, взрослые плакали. …Ни одного еврея, в каждой бригаде приехали – и пустота.
Серия фотографий обращена к пространству постпамяти – памяти, унаследованной через обрывки воспоминаний и немногочисленные документальные свидетельства.
Здесь нет реконструкции событий. Только фиксация того, как трагедия проступает в ландшафте. В фокусе внимания – земля – последний свидетель. Всех принимающая и никого не возвращающая. Она не утешает. Она просто есть. Как есть пустота после утраты. Как есть память, которая не может воскресить, но может назвать имя.
Я сняла этот проект, чтобы у истории Беллы остался зримый след. Чтобы её имя не исчезло вместе с последней свидетельницей этих трагических событий. Я не могу вернуть её, но могу сохранить о ней память. Может быть, для кого-то это будет важно.
Здесь нет реконструкции событий. Только фиксация того, как трагедия проступает в ландшафте. В фокусе внимания – земля – последний свидетель. Всех принимающая и никого не возвращающая. Она не утешает. Она просто есть. Как есть пустота после утраты. Как есть память, которая не может воскресить, но может назвать имя.
Я сняла этот проект, чтобы у истории Беллы остался зримый след. Чтобы её имя не исчезло вместе с последней свидетельницей этих трагических событий. Я не могу вернуть её, но могу сохранить о ней память. Может быть, для кого-то это будет важно.